Когда мне впервые сказали, что в масонской символике каждый новый ученик есть не что иное, как дикий камень, я воспринял эти слова как личное оскорбление, хотя понимал, что оскорбления здесь нет и в помине. Сорок с лишним лет за плечами, сложившийся человек, и вдруг ты камень, да не простой, а дикий, брошенный в поле. Не алмаз, не рубин, а необработанный булыжник, о котором никто и не вспомнит, если мимо пройдет. Обидно. Но обида прошла быстро, потому что за ней пришло любопытство. Если я камень, то что из меня можно высечь? И главное, кто возьмется за это дело?
Дикий камень в природе лежит там, где его оставило время, вода и холод. Это не тот камень, который красиво глядит из музейной витрины или украшает чей-то перстень. Это камень без формы, без назначения, без истории. Мимо него можно пройти тысячу раз и ни разу не остановить взгляд. Но вот кто-то остановился. Присмотрелся. Взял в руки и решил, что из этого обломка что-то получится. И именно этот момент выбора, этот акт внимания к тому, на что никто не обращал внимания, есть начало всего пути.
Я думал, что главное в работе каменщика умение. Что есть люди, которые прирожденно чувствуют камень, знают, куда ударить, сколько отсечь. Оказывается, умение вторично. Первично решение. Решение увидеть в камне то, чего в нем не видно невооруженным глазом. Без этого решения самый искусный мастер пройдет мимо. А с этим решением даже не очень искусный возьмется за работу и доведет ее до конца. В ложе эта роль принадлежит мастеру, который принимает ученика и видит в нем то, чего ученик сам в себе не видит.
Мне объясняли, что молот есть воля, а зубило есть разум. Верно, но слишком коротко. Я бы сказал иначе. Молот это то, что заставляет тебя продолжать, когда продолжать совсем не хочется. Когда руки болят, когда кажется, что ты бьешь в пустоту, когда никакого прогресса не видно. Зубило это то, что подсказывает, куда именно бить, чтобы не сломать камень окончательно, а отсечь только лишнее. Без зубила молот превращается в орудие разрушения. Без молота зубило остается безжизненным куском металла. Вместе они создают работу.
Но есть третий элемент, о котором редко говорят вслух, хотя без него ничего не выйдет. Терпение. Камень не обтесывается за один день. Не за неделю. Иногда на одну грань уходит месяц, потому что камень сопротивляется, потому что он не хочет отпускать то, что в нем лежит годами. И каменщик должен быть терпелив, потому что спешка здесь равносильна поломке. Ударил слишком быстро, слишком сильно, в неправильном месте, и вместо грани получил трещину. И все начинается сначала, если вообще есть с чего начинать.
Процесс обтесывания меня поразил, когда я вник в его смысл. Отсечь лишнее. Не исправить, не улучшить, а именно убрать то, что мешает. Я долго думал, что со мной что-то не так. Что я плохой камень. Но дело не в том, хороший я камень или плохой. Дело в том, что я нагружен обломками, которые не принадлежат моей истинной форме. Гордость, например, не есть порок, она есть обломок. Привычка контролировать все вокруг тоже обломок. Страх показаться слабым, глупым, неуверенным. Все это наслаивалось годами, и теперь кажется частью меня самого. Но это не часть меня. Это то, что отвалится при правильном ударе.
Каждый удар молота по зубилу отзывается внутри странным образом. Не больно физически. Больно от того, что отлетает то, к чему привык. То, что считал частью себя, лежит теперь рядом, отдельно, и уже не вернешь. Но камень после этого удара стал легче. Чуть прозрачнее. Чуть ближе к тому, чем он должен быть. И понемногу, удар за ударом, день за днем, начинает проявляться форма, которую никто не придумал и не нарисовал. Она была в камне изначально, просто была скрыта под слоями ненужного.
Куб, к которому стремится каменщик, не похож на идеал из учебника. У него шесть граней, да, они выровнены, они правильны. Но на каждой грани остались следы работы. Они не зеркальные, не безупречные. Они настоящие. Куб стоит устойчиво, как бы его ни повернули. Он не падает, не качается, не скатывается в сторону. Потому что все грани выровнены. Потому что все лишнее убрано. Потому что он стал тем, чем был предназначен быть.
Но главное здесь не куб. Главное то, что произошло с каменщиком, пока он бил. Потому что каждый удар менял не только камень. Каждый удар менял того, кто бил. И когда куб готов, каменщик уже не тот человек, каким был, когда начинал работу. Он стал тише, внимательнее, терпеливее. Он научился видеть форму там, где другие видят только бесформенный обломок. Он понял, что работа над камнем есть работа над собой. И это понимание остается с ним навсегда.
Иногда я ловлю себя на мысли, что было бы проще остаться диким камнем. Лежать в поле, никому не нужный, но и никем не трогаемый. Спокойно крошиться под дождем, постепенно стираться. Но уже поздно. Я взят в работу. Удары идут. Отлетает. И притвориться, что ничего не началось, уже невозможно.
Я сказал.